Последнее слово Митрополита

Неправедный суд в филармонии приближается к своему логическому финалу. Судебные прения окончены. Очередь за последним словом подсудимых.

4 июля

Яркий солнечный день. Большой зал филармонии наполнен светом. Председатель делает распоряжение о прекращении стенографирования. Цель распоряжения понятна — не допустить распространения последних слов подсудимых в эти трагические минуты их жизни.

— Подсудимый Василий Казанский, Вам принадлежит последнее слово.

Митрополит, не спеша, встаёт. Его высокая фигура ярко освещена солнцем. В зале всё замерло.

«Второй раз в моей жизни мне приходится предстать перед народным судом. В первый раз я был на суде народном 5 лет тому назад, когда в 1917 году происходили выборы митрополита Петроградского. Тогдашнее Временное правительство и высшее петроградское духовенство меня не хотели. Но приходские собрания и рабочие на заводах называли моё имя».

«И вот вопреки своему собственному желанию я был избран подавляющим большинством голосов в митрополиты Петроградские… только потому, что меня хорошо знал простой петроградский народ, так как я в течение двадцати трёх лет перед этим учил и проповедовал в церквях на окраинах Петрограда».

«И вот 5 лет я в сане митрополита работал для народа и на глазах народа, — продолжает Владыка, — нёс в народные массы только успокоение и мир, а не ссору и вражду. Я был всегда лоялен по отношению к гражданской власти и никогда не занимался никакой политикой».

«Так продолжалось дело до 28 мая, когда вдруг неожиданно я оказался в глазах власти врагом народа…»

Зал по-прежнему хранит глубокое молчание, а Митрополит продолжает: «Я, конечно, отвергаю все предъявленные ко мне обвинения. Ещё раз торжественно заявляю (ведь, быть может, я говорю в последний раз в своей жизни), что политика была мне совершенно чужда, я старался по мере сил быть только пастырем душ человеческих. И теперь, стоя перед судом, я спокойно дожидаюсь его приговора…»

Остальное, довольно продолжительное время, он посвящает исключительно объяснениям в защиту некоторых подсудимых. Называя каждого подсудимого по имени, он говорит: «Распоряжения ему были даны мною. Он должен был подчиниться», «Такой-то был в командировке и, следовательно, он не мог принимать участия в том, что ему вменяется».

Всем ясна великая духовная сила этого человека, который в такую минуту, забывая о себе, думает только о несчастии других и стремится им помочь.

В наступившей за заключительными словами Митрополита благоговейной тишине раздаётся голос председателя с неожиданно мягкой нотой: «Вы всё говорили о других; трибуналу желательно знать, что же Вы скажете о самом себе».

Владыка, который уже сел, вновь поднимается. И в трогательном недоумении, тихо, но отчётливо говорит:

«О себе? Что же я могу вам о себе ещё сказать? Разве лишь одно… Я не знаю, что вы мне объявите в вашем приговоре, — жизнь или смерть, — но, что бы вы в нём ни провозгласили, — я с одинаковым благоговением обращу свои очи горе, возложу на себя крестное знамение и скажу: Слава Тебе, Господи Боже, за всё».

Таково последнее слово митрополита Вениамина. Передать настроение, охватившее публику, — невозможно.